— Вы проинформировали генерала Кемпбелла?

— Нет.

— Пожалуй, вам следует немедленно поехать к нему.

Он неохотно кивнул. Вид у него был расстроенный, из чего я заключил, что он сам побывал на месте преступления.

— Генерал намылит вам шею за то, что не известили его вовремя, — сказал я.

— Я не был убежден, что жертву опознали, пока сам не увидел тело, — объяснил полковник. — Я хочу сказать, что у меня не хватало духу доложить генералу о его дочери...

— Кто первым опознал потерпевшую?

— Сержант Сент-Джон. Он и нашел тело.

— Он знал ее?

— Они оба были на дежурстве.

— Думаю, он не ошибается. А вы знали капитана Кемпбелл, полковник?

— Конечно. Это она.

— Не говоря уже о личных знаках и нашивке с именем на форме.

— Да, но форма, как и все остальное, исчезла.

— Как исчезла?

— Не знаю, кому это понадобилось... форма и...

Ты пытаешься объяснить такие вещи или перебираешь происшествия, запавшие в памяти, и вот, услышав показания и увидев труп, спрашиваешь себя: «Что-то тут не то, но что?» Я спросил Кента:

— А белье?

— Что? А-а... Белье оставлено, — ответил он и добавил: — Обычно убийца берет белье, вы ведь знаете... Странно, очень странно.

— Вы подозреваете сержанта Сент-Джона?

Полковник Кент пожал плечами.

— Это ваша работа — узнать.

— Сент-Джон, святой Джон... Поверим имени и пока не будем вешать собак на сержанта.

Я огляделся: брошенные казармы, штабной дом, столовая, площадки для ротных построений, заросшие сорной травой. И в серовато-розовом свете зари мне вдруг привиделись молодые ребята, выстраивающиеся на перекличку. Как сейчас помню, каким усталым, холодным и голодным чувствовал я себя до утренней жратвы. Помню, как нам было страшно, потому что мы знали, что девяносто процентов стоявших в шеренге отправятся во Вьетнам, и знали, что потери на передовых такие, что ни один спорщик в Мидленде не поставит больше двух к одному, что ты вернешься целым и невредимым.