В кулаке у него зажаты мятые купюры. Преувеличенно осторожно он кладет их на стол и ладонью показывает охраннику: мол, все нормально, дебоша не будет. Подошедший официант пересчитывает деньги и кивает: мол, можно отпустить. Иноземцев уже ретировался, и в пахучую весеннюю темноту Дорфман и Чернецов выходят вдвоем.

— Куда он мог уехать, как думаешь? — спрашивает виолончелист альтиста.

— Ну не к родителям же, наверно, — прикидывает Чернецов. — Понять бы, что вчера случилось…

— Да как ты поймешь! Вроде он домой поехал, а оказалось вон как…

Друзья некоторое время идут в молчании.

— Я ему письмо напишу, — говорит Чернецов. — Он же будет электронную почту проверять. Напишу ему, что хочу с ним вместе играть.

— Напиши, что я тоже, — воодушевляется Дорфман. — А чего, Боб вполне себе первая скрипка. Нашли бы вместо этого мудака вторую…

И они направляются к ларьку взять еще пива и обсудить, как они создадут другой квартет, когда Боб ответит им по почте.

Граф Коцио

Казале, 1775

«Казале, Синьору Джованни Микеле Ансельми Бриатта.

1775, 4 июня, Кремона.

Отбросив церемонии, пишу как коммерсант: из полученного с последней почтой письма, которое Ваша милость писала мне 13 числа прошлого месяца, я вижу, что Вы предлагаете только пять джильято за все имеющиеся у меня формы и шаблоны, отданные во временное пользование Бергонци, а также за рабочие инструменты моего покойного синьора отца, а это слишком малая сумма; и все же, желая показать мое горячее желание услужить Вам и дабы в Кремоне не осталось ни одной вещи синьора моего отца, я уступлю их за шесть джильято с условием, что Вы их незамедлительно отдадите в руки синьору Доменико Дюпюи с сыновьями — фабрикантам шелковых чулок; я же отправлю все вышеозначенные предметы с условием, что удержу для себя пять джильято, а остальную сумму использую на кассовые расходы, упаковку и выплату пошлины, необходимой для их пересылки Вам.