В девятом часу вечера им уже ясно, что Боб исчез. Они сто раз звонили ему и на мобильный, и на домашний телефон, а чертановский житель Дорфман и звонил, и стучал в дверь, даже забрался на дерево, чтобы заглянуть в окно второго этажа — но там не было ни света, ни тем более Иванова.

— Даже все приборы выключил, — рассказывал виолончелист уже в «Шварцвальде», залпом осушив первую кружку. — Ни одного огонька.

— Но как ты это разглядел? — горячился Иноземцев, понимая уже, что все это напрасно.

— Расскажи еще раз, что он тебе сказал? — спрашивает теперь Дорфман.

— Не, ну ребят, ну что я буду опять повторять, вы же все слышали.

— Он сказал, что знает, у кого скрипка, да? — упорствует виолончелист. У него уже немного заплетается язык.

— Да, Миша, он сказал, что знает, кто ее взял. Но не сказал кто.

— Блин, фигня какая-то. — Чернецов со стуком опускает пустую кружку на стол. — Что делать-то будем?

— Искать Боба. Искать скрипку. Ну, и я должен сказать Константинову. Будет нечестно ему не сказать, — отвечает Иноземцев.

— Ты, наверно, думаешь, Константинов будет тебе искать и Боба, и скрипку, — лезет в бутылку Чернецов. — Да он пошлет тебя в жопу, и все. Скажет, пошел ты в жопу со своим квартетом Сссс…ибелиуса. Ты Бобу друг или нет?

— Я хоть что-то делаю. Вот из ментовки ездил его сегодня доставать, — показывает зубы Иноземцев. — А ты что сделал? Сидишь здесь бухой. И что, от этого Боб найдется и сыграет тебе Гершвина на ночь? Как лучшему другу?

Чувствуя, что эффектный выход уже через минуту станет невозможен, Иноземцев порывисто поднимается, кидает на стол пару тысячных бумажек и шагает к выходу. С силой пущенная Дорфманом ему в спину кружка сбивает скрипачу шаг и разлетается вдребезги о кафельный пол. За соседними столиками испуганно оглядываются, из предбанника поспешает охранник в черной униформе. Дорфман уже на ногах.

— Уважаемые дамы и господа, прошу меня извинить. Был нетрезв. Ущерб оплачу. Мы уже уходим. Еще раз приношу извинения.