«Какой-то бред из времен инквизиции, — думал Коцио, в раздражении расхаживая по кабинету. — Не могу же я относиться к этому серьезно. Но тогда почему мне совсем не хочется вступать во владение тем, что купил в Кремоне мануфактурщик?»

В надежде стряхнуть наваждение граф решительно встал и направился в специальную комнату, в которой год назад приказал построить вдоль стен шкафы для инструментов. Грубо схватив за шейку первую попавшуюся скрипку Страдивари — плосковатую, покрытую коричневым лаком с красным отливом, инкрустированную вдоль уса контрастными зубчиками, — он рванул дверь шкафа со смычками, выхватил один и торопливо настроился; чтобы развеять дьявольщину, фуга из Первой скрипичной сонаты Баха подходила как нельзя лучше. Ударил по струнам, ошибся, упрямо мотнул головой, начал снова — сбился. «Нельзя играть, когда так злишься», — остановил он себя здравой мыслью. Опустил смычок, глубоко вдохнул, выдохнул, подложил кружевной платок под скрипку, безошибочно сыграл пять тактов — и едва подавил острое желание зашвырнуть инструмент в угол. Это не музыка: звуки вываливались из коричневой скрипки вкривь и вкось, неуклюжие, словно сыгранные слепым уличным музыкантом на кривобокой коробке с негодными струнами.

Игнацио выбрал другую скрипку уже более тщательно. Но все повторилось: невыносимый для чувствительного графского уха визг и скрежет вместо упорядоченной саксонской гармонии. Что за чертовщина! Он будто в одночасье разучился играть! Вернув «страдивари» на место, Коцио потянулся за испытанным инструментом работы Гваданьини, который предпочитал до покупки кремонского наследства. И музыка полилась привычно, умиротворяюще. Но радости не принесла.