— У меня «витачек», — не без гордости произносит Иноземцев, расстегивая футляр и предъявляя спонсору свою ухоженную девяностолетнюю скрипку.

Чешский мастер, осевший в России еще до революции и затем ставший идеологом советского фабричного производства — мол, незачем нам копировать итальянских мастеров-индивидуалистов, государству рабочих и крестьян нужны другие голоса, — сам делал инструменты со звуком ярким и полнотелым, как моравское вино.

— У меня тирольский инструмент неизвестного мастера, — говорит Чернецов. — Я на нем уже десять лет играю. Привык.

— А у меня «фабричка». Немецкая, хорошая, не гэдээровская, XIX век. — Дорфман пожимает плечами. — Вот если бы я был Йо Йо Ма, играл бы по понедельникам и средам на «монтаньяни», а по вторникам и четвергам на «страдивари»… Но я не Йо Йо Ма.

— Это точно, — подтверждает Чернецов, кажется, запоздало обижаясь на анекдот про альтистов.

— Роберт, а у тебя какая скрипка? — спрашивает Анечка Ли, явно догадываясь, что полного имени достаточно, чтобы подколоть молчаливого Иванова.

— «Страдивари», — бурчит Боб. Остальные музыканты и Константинов разражаются хохотом.

— Нет, ну я серьезно, — настаивает Анечка. — Можно посмотреть?

Боб уже жалеет, что так подставился, — надо было промычать что-нибудь невнятное. Однако нехотя расстегивает футляр, достает скрипку, завернутую в кашемировый платок, и прямо так, в платке, протягивает не Анечке, а Константинову. Бережно приняв инструмент, банкир разворачивает платок, и взорам присутствующих предстает довольно крупная, необычно плоская, покрытая темным, матовым красновато-коричневым лаком скрипка. Вдоль уса по всей верхней деке — инкрустация: чередующиеся зубцы из слоновой кости и черного дерева. Алексей Львович заглядывает в левый эф — знает, что этикет, или ярлык мастера, надо искать именно там. Недоверчиво хмыкает и передает инструмент Анечке, отчего Иванов нервно перемещается к краю стула. Анечка с умным видом тоже смотрит на нижнюю деку сквозь левый эф и комментирует: