А у Тани все наоборот: она смотрится девочкой, малолеткой; кукольное личико, так и хочется сказать «глазки» вместо «глаза». Или «носик» вместо «нос». Но попробуй скажи; «девочка» сузит «глазки», сверкнет ими и выдаст что-нибудь свое, какую-нибудь домашнюю заготовку – у нее низкий грудной голос, и она умеет им пользоваться – и ты в лучшем случае поперхнешься и покраснеешь.
Глебу хорошо, он не умеет краснеть, Танины фразочки его не трогают. Или трогают, но он не подает виду.
Денис смотрит на спину Тани; комбинезон на два размера больше, чем надо, но Таня перетянула его ремешками – на талии, под коленями, под грудью и возле щиколоток, она выглядит замечательно.
– Стоп, – выдохнул Глеб, останавливаясь. – Тридцать пятый.
Таня тут же присела на ступени, вытянула ноги.
– Тебе пора, – сказал ей Глеб. – Отдохни две минуты и возвращайся.
Таня посмотрела на спутников – сначала на одного, потом на второго, причем, как ревниво отметил Денис, чуть дольше задержала взгляд на лице Студеникина – и рассмеялась.
– Весело тебе, да? – сурово спросил Глеб.
– Да, – призналась Таня. – Если б вы себя видели! Вы такие серьезные – обхохочешься. Настоящие мачо. Суровые парни, покорители мира…
По обычаю каждый из троих освещал фонариком собственное лицо – Глеб и Денис, как все мужчины, делали это небрежно, снизу, Таня же старалась подсвечивать чуть сбоку, чтобы хорошо выглядеть. В Москве давно не было уличного света, зато фонари, продаваемые в магазинах народного кооператива «Все свое», стоили дешево, весили мало и служили долго.
– Малыш, – сказал Глеб, – я не шучу. Все шутки остались внизу.
Денис промолчал.
Он бы тоже хотел сказать ей: «малыш». Хоть один раз. Но она не прощала «малыша» даже Глебу. Считала прозвище пошлым и вдобавок слишком интимным. Альковным.
Женщины, философски подумал Денис, в пятый раз проверяя замок на поясном ремне. Женщина всегда делает вид, что презирает пошлость, а потом хоп – видишь ее в ресторане, раскрасневшуюся, в компании какого-нибудь разложенца, жуткого пошляка; она совершенно пошлым образом закидывает ногу на ногу и хохочет над самыми наипошлейшими шутками кавалера.