– Да, – сказал он Тане, выдавая отрепетированную «скупую улыбку». – Мачо или не мачо, но тебе пора.

Глеб втянул носом воздух. Нос его, подсвеченный снизу, выглядел дико: дважды сломанный, крючковатый, с длинными, узкими, подвижными ноздрями.

Таня молчала. Лицо Глеба сделалось словно деревянным.

– Во-первых, – тихо сказал он, – мы договаривались. Доходим до тридцатого, и ты возвращаешься. Ты обещала. И мне, и ему (он посмотрел на Дениса; тот кивнул). Во-вторых, наверху тебе просто нечего делать. В-третьих, ты все равно не дойдешь, потому что неправильно двигаешься. Я говорил, что надо ставить на ступень только мысок (Глеб подсветил себе фонариком и показал) и напрягать икроножную мышцу. А когда икра устанет – ставить уже всю ступню, и напрягать переднюю поверхность бедра. И еще – активнее работать ягодицами…

– Не учи меня, – грубо ответила Таня, – работать ягодицами.

– Хорошо, – благосклонно произнес Глеб. – Не буду. Но сейчас – возвращайся. Пожалуйста.

Таня сменила тактику: сложила губки бантиком и посмотрела снизу вверх, льстиво-умоляюще. У гордых людей такие взгляды не получаются, и у нее не получилось.

– Послушай, – миролюбиво сказал Глеб. – Наверху ничего нет. Грязь, битое стекло и дерьмо. Кошки дохлые… И так – семьдесят пять этажей подряд. Наверху у нас заберут груз, дадут денег – и всё, мы пойдем назад.

– Знаешь что, Студеникин, – спокойно сказала Таня. – Пошел ты в жопу!

Развернулась и зашагала вниз.

Глеб хлопнул Дениса по плечу и крикнул:

– Я не могу пойти в жопу!

Таня не обернулась. Глеб хмыкнул и добавил:

– Я уже там!

Таня ничего не ответила, дисциплинированно светила себе под ноги.

Студеникин подождал, пока звук ее шагов затихнет, и хрипло пробормотал: