Они выкопали в рыхлом песке глубокую яму и бросили в нее тела убитых. Осмотрели дорогу в поисках предательских следов. Здесь лежал кинжал, там — шлем убитого легионера — все это тоже сбросили в яму, прежде чем засыпать ее песком забвения.

Когда небо посерело, ничего больше не напоминало о том, что произошло ночью.

Пыльная дорога лежала в сиянии утреннего солнца. На бедных пересохших полях у подножия холма паслись овцы иудея-крестьянина, который сидел на камне, закрыв лицо капюшоном.

Он все еще оставался там, когда ближе к полудню на дороге показалось множество вооруженных до зубов всадников. Они подъехали к пастуху. Их металлическая броня сверкала в солнечном свете. Они придержали лошадей.

— Эй, старик! — крикнул предводитель воинства. — Долго ли ты уже сидишь на этом камне?

Пастух посмотрел на него снизу вверх.

— Отвечай, иначе я вырежу тебе язык, — пригрозил ему командир.

— Я сижу здесь с тех пор, как солнце показалось над холмами, — проворчал старик.

— Не проезжал ли по этой дороге отряд римских солдат? — продолжал предводитель конницы.

Старик покачал головой.

— Только овцы составляли мое общество этим утром. Римлян я не видел за все то время, что сижу здесь и пасу скот.

— Хочется верить тебе, — отрывисто заявил командир. — Если ты лжешь, тебе придется худо.

И всадник пришпорил коня, чтобы догнать уходящую конницу. Овцы боязливо сбежали с дороги, и лошади пронеслись мимо. Собака пастуха громко лаяла, но когда отряд исчез за холмом, она снова легла на траву, у ног своего хозяина.

— Ему надо было бы вас спросить, — пробормотал старик и, улыбаясь, посмотрел на отару. — Вы бы, пожалуй, смогли рассказать ему другую историю. Однако вы — всего лишь овцы, просто глупые блеющие овцы.

Монастырь Этталь, близ Обераммергау,