Эта мысль весь день мало-помалу портила Дэвиду настроение с того момента, как жена обозвала его работу уродством. Сидя в любимом садовом кресле после посадки тюльпанов, он все еще думал об этом сквозь дрему, когда раздался шелест невысокой травы — шаги Мадлен. Она остановилась у кресла, и Дэвид приоткрыл один глаз.
— Как думаешь, — произнесла она спокойным и легким тоном, — может, лодку вытащить? Или уже поздно?
Это прозвучало как нечто среднее между вопросом и вызовом.
В свои сорок пять Мадлен была стройной и спортивной, ее легко можно было принять за тридцатипятилетнюю. У нее был открытый, откровенный, внимательный взгляд. Ее длинные темные волосы, кроме нескольких непослушных прядей, были собраны под широкополой соломенной шляпой.
Он думал о своем и ответил вопросом на вопрос:
— А что, у меня там действительно уродство?
— Естественно, уродство. Разве ты не этого добиваешься?
Он поморщился:
— Ты имеешь в виду персонажей?
— А что же еще?
— Не знаю. — Он пожал плечами. — Мне показалось, ты с каким-то презрением говорила обо всем — и о содержании, и о форме.
— Прости.
Однако раскаяния в ее голосе не прозвучало. Он хотел ей об этом сказать, но Мадлен сменила тему:
— Так что, предвкушаешь встречу с этим своим однокурсником?
— Вообще-то нет, — признался он, откидывая спинку кресла чуть дальше. — Я не любитель вспоминать былое.