— Вы почти не изменились, — вежливо солгал Блэкшир.

Элен пристально посмотрела на него:

— Вы хотели сделать мне комплимент?

— Да, конечно.

— Когда мне говорят, что я не изменилась, для меня это не комплимент. Потому что я была бы рада измениться.

Черт бы побрал эту женщину, подумал Блэкшир. С ней невозможно быть любезным. Она просто не может принять комплимент или что-нибудь еще приятное; подобные вещи, похоже, жгут ее, словно горящие стрелы, и ей приходится вырывать их из себя и тотчас бросать обратно, пока они не погасли.

— Как ваша мама? — холодно спросил Блэкшир.

— Она вполне здорова, насколько мне известно.

— А Дуглас?

— Дуглас — как и я, мистер Блэкшир. Все тот же. К сожалению.

Элен подошла к ореховому бюро. На нем не было никаких следов ее долгих занятий за ним. Ни писем, ни бумаг, ни чернильных пятен на промокашке. Мисс Кларво все за собой убирала. Хранила бумаги в выдвижных ящиках, стенных шкафах, наколов их предварительно на штыри в подставках. Все свидетельства о своей жизни держала под замком — записки Дугласа, в которых он просил денег, банковские ордера и погашенные чеки; пахнущие гарденией письма матери, несколько газетных вырезок о ее отце, приглашение на свадьбу, надорванное посередине, флакон снотворных таблеток, поводок и ошейник с серебряной бляшкой, на которой была выгравирована кличка собаки — Живчик, фотография худенькой угловатой девочки в балетной пачке, стопка ассигнаций, схваченная золотой скрепкой.

Мисс Кларво взяла деньги и протянула их Блэкширу: