— Тебя интересует дело Стюарта?

— Хочешь передать его мне? Но почему?

Роксборо мечтал об этом с самого начала. Убийство при невыясненных обстоятельствах. Дверь сорвана с петель, драгоценности и небольшая сумма денег похищены; весь дом пропах кровью, кровь на стенах, на потолке, на мебели, в спальне, куда ведут кровавые следы, в луже крови лежит миссис Энтони Стюарт. Эта идея понравилась Роксборо. В конторе ставили на Стюарта три к одному. Роксборо тоже сделал ставку; почему бы теперь не заполучить и самого клиента?

— По личным причинам, Джордж.

Роксборо не стал дальше расспрашивать. У Паскью были свои особенности, известные всем. Согласно одной версии, его время от времени одолевали приступы тяжелейшей депрессии, и, чувствуя их приближение, он отходил от дел, ожидая, пока вернется в нормальное состояние. Согласно другой версии, он попивал. Стоило ему уйти в запой — и он не мог остановиться. Каждый знал причину. Или думал, что знает.

Ну что же... Были и приступы депрессии. И чудовищные пьянки. По сути дела, разница тут небольшая. И то, и другое — черные дыры, они затягивали в себя все: свет, музыку, веселье, любое удовольствие, любой вид деятельности, хорошие мысли, хорошие воспоминания, честолюбивые замыслы, мечты о будущем... Затягивали и его самого, да так глубоко, что он задыхался, становился слеп и глух, начинал сходить с ума от нехватки света. Много лет назад он нашел собственное определение для депрессии — нескончаемая боль в бесконечной темноте.

Но теперь такое случалось все реже. Теперь были лишь капли пота, выступающие на спине, дрожь в руках, когда он приближался к камере, и резкая боль под сердцем, когда открывал входную дверь навстречу молчанию.

Джордж Роксборо так и искал, к чему бы придраться.

— Он что, изменил свои показания?

— Нет, рассказывает все ту же байку.

— И его старенькая мать твердит одно и то же?