Девушка улыбается безмятежной, обволакивающей улыбкой. Она приподнимается, встав на колени, и бабочки взмывают вверх, роняя мягкие серые комочки пыльцы. Девушка расстегивает и срывает с себя блузку, и когда соски высвобождаются, Паскью кажется, будто от них исходит слабое, теплое сияние. Грудь обсыпана пыльцой, слетевшей с крыльев бабочек.

Она стаскивает с себя джинсы, потом склоняется над ним, смеется. Ее смех отдается в ушах гулким эхом. Она берет его руку, легкую и очень чувствительную, и кладет себе в лоно. Он ласкает ее между ног и при этом все видит, ощущает вкус, запах, словно органы чувств находятся у него в кончиках пальцев.

Казалось, прошли часы, прежде чем она раздела его, дни, прежде чем она, склоняясь все ниже и ниже, словно погружаясь в бесконечность, наконец прильнула к нему. Когда он ощутил на лице ее горячее дыхание, его бросило в жар. Потом она выпрямилась и стала двигаться вперед, пока он не вошел в нее так глубоко, что они слились в единое целое.

Он открыл глаза, приходя в себя после захлестнувшей его лавины чувств, и увидел над собой плоский живот, бедра, выпирающие ребра; все ее тело тянулось вверх, упругие груди приподнялись, руки были над головой, а лицо скрывала темнота. Казалось, она росла из него, словно дерево.

На какой-то момент туман в голове, вызванный ЛСД, рассеялся, и он увидел, что бабочки на шелковой ширме вовсе не порхают, а девушка над ним — тоже во власти наркотических галлюцинаций.

Из-за ширмы донесся смех, музыка, по потолку забегали блики. Он помнил, что на какой-то момент сознание совершенно прояснилось. А потом он снова поплыл, вырастая внутри девушки, словно разбухший корень, а она раскачивалась над ним, будто ствол с ветками — руками и ногами — и листьями — волосами.