Ройзин обернулась, держа в руке чайник:

— Отец?

Тот даже не пошевелился, так и стоял, повернувшись спиной. Дочь разлила чай в три чашки.

— Отец, Имонн разговаривал с некоторыми из умеренных о новой инициативе в образовании… — Она осеклась, увидев, как напряглись у него плечи. — Выслушай их по крайней мере! — Голос звучал напряженно и настойчиво. — Не отказывайся, пока не выслушаешь их!

Коннор наконец резко обернулся. В скупом свете лицо его было жестким, почти серым.

— Я выслушал все, что мне требовалось, о католических школах и их методике, Рози. Разве не иезуиты говорили: «Дайте мне ребенка, которому нет еще семи, и я дам вам мужчину»? Папистский предрассудок, основанный на страхе. Его не выбить из сознания. Это яд на всю жизнь.

Ройзин глотнула, словно у нее пересохло в горле.

— То же самое они думают о нас! Ни за что не уступят в том, что касается обучения их детей так, как они хотят. Они просто не могут себе позволить такого, иначе им просто не сохранить свой народ!

— Я тоже уступать не собираюсь. — На лице Коннора не дрогнул ни один мускул. Зубы были стиснуты, а в голубых глазах стоял холод.

Бриджит до боли тянуло вмешаться, но она сочла за благо сдержать себя. Коннор считал, что в мыслях своих она склонна к мягкотелости и нереалистичности, а рецепты ее предписывают уклониться, шаг за шагом отступая, от открытой битвы. Он часто высказывался на этот счет. Свое мнение Бриджит никогда не отстаивала. Не могла отыскать слов или набраться смелости возразить, вступить в спор. Кто-то должен уступить, иначе не бывать миру в доме. Ее тяготила цена гнева: не только уничтожение жизней, несправедливость и тяжкие утраты, но еще и потеря здравомыслия, смеха и возможности созидать в надежде на что-то прочное и непреходящее без необходимости вершить суд и расправу.

Ройзин не уступала: