Бутылочка со сливками Дэна все еще стоит на ступеньках.

— Видишь?

Бутылочка качается, падает и разбивается.

— Видел?

Я видел.

— Я могу помочь, дружок.

— Не переживай, сынок. Все равно нам три не выпить.

Папа стал как-то меньше, чем обычно.

Жуем.

Мы с папой жуем хлопья.

Жуем.

А мама водит ложкой по тарелке.

Дэн так делал.

Та женщина, Венди, из полиции, говорит, что нам нужно побеседовать.

Папа спрашивает меня, не хочу ли я сначала одеться. Не хочу. Зачем? На мне папин халат и полотенце, этого пока довольно.

Я сижу в гостиной на диване рядом с Венди. На коленях у нее раскрытая тетрадь, в руках чашка горячего чая.

Она без формы. И кажется, у нее нет наручников. Да они и ни к чему. Я сам пойду.

Рядом с Венди в черном кожаном кресле — высокий мужчина с худыми ногами. Не помню, как его зовут. У него тоже тетрадь и ручка. У него нет ни формы, ни наручников, ни чая. Мне даже кажется, что и лица у него нет. По крайней мере, у меня в памяти от его лица ничего не осталось.

Мама с папой сидят на другом диване, далеко друг от друга. Между ними — гора подушек. У папы в руках чашка чая. А у мамы руки трясутся. Она смотрит куда-то поверх голов. И глаза у нее странные.

Венди все твердит, кто она такая и почему мы все здесь, а потом вдруг спрашивает меня:

— Если я разобью эту чашку и скажу твоей маме, что это ты сделал, Харри, что это будет?

— Не надо, это моя кружка.

Она смотрит на кружку и на меня.

— Моя любимая.

— Харри, я не собираюсь ее разбивать.

Как странно она произносит мое имя.

Она быстро глотает чай, обжигается, но пытается сделать вид, что ей не больно, и осторожно ставит мою кружку на пол.