– Я заставлю тебя уважать меня, моя гордая красотка, – сказал он.

Он произнес это, выговорив слово «красотка» с интонацией плохого актера, отрабатывающего роль в викторианской мелодраме.

«Пусть он сделает свое дело. Дай ему это сделать и точка».

Это был знакомый внутренний голос, и она решила последовать его совету. Она не знала, оправдает ли ее Пюрия Стейнем, да и наплевать на нее. Совет был практичен, вот и все. Laisser passer и точка.

Теперь его рука – его мягкая рука с короткими пальцами и такой же розовой кожей, как на члене, – протянулась и схватила ее грудь. В этот момент что-то внутри Джесси взорвалось, будто лопнула натянутая струна. Она напряглась всем телом, пытаясь сбросить его.

– Отвяжись, Джералд! Сними эти проклятые наручники и выпусти меня! Это занятие утратило для меня прелесть еще в марте! Я не хочу! Все это смешно и глупо!

Теперь он услышал все, что она сказала. Она поняла это потому, что огонек в его зрачках тотчас угас, как пламя свечи под сильным порывом ветра. Она подумала, что ее слова поразили его. Ведь он долго был хорошим мальчиком в толстых очках, мальчиком, у которого не было свиданий до восемнадцати лет, – именно тогда он и сел на строгую диету, пытаясь задушить растущий живот, прежде чем живот не задушит его. В то время Джералд был второкурсником колледжа, и внешне его жизнь текла размеренно и скучно. Но она-то знала, что его студенческие годы были временем самоедства, именно тогда он начал ощущать глубокое презрение к самому себе и ко всем прочим двуногим.

Успешная карьера адвоката (и женитьба на ней: Джесси полагала, что этот факт сыграл важную роль, возможно, определяющую) восстановила его уверенность в себе и самоуважение, однако она подозревала, что некоторые кошмары так никогда и не переставали его мучить.