– Великолепно, – сказал ему тем вечером господин Егелин, потирая свои тонкие пальцы, – так он делал всегда, когда хотел сам взяться за смычок и виолончель. – Я потрясен. Никогда еще я не слышал, чтобы ты играл так вдохновенно.

Вольфганг молча кивнул. Он все-таки позанимался прошлым вечером и, отложив в сторону прелюдию, с удвоенной энергией набросился на этюды.

– Хорошо. Переходим к следующей пьесе. Здесь ты должен обратить особое внимание на этот хроматический пассаж…

– Господин Егелин, – тихо перебил его Вольфганг. – Можно мне задать вам один вопрос?

Его аскетичный учитель обескураженно заморгал:

– Конечно же.

– Насколько я талантлив?

– Талантлив? Хм. Ну, я же не раз говорил тебе, что ты один из моих лучших учеников.

– Но могу ли я стать солистом? Таким, как Хируёки Мацумото?

Господин Егелин охнул от неожиданности, задумчиво покивал и отвел глаза:

– Пока еще это сложно сказать. Нет, я не решусь ответить тебе сразу.

– Но кто, как не вы, может знать мои возможности? – настаивал Вольфганг. Он не собирался говорить это, но слова каким-то образом сами сорвались с губ: – Я уже столько лет занимаюсь с вами, вы могли хотя бы сказать, на что я способен, а на что – нет.

Повисла долгая пауза. И с каждой секундой Вольфгангу все больше казалось, что он произнес что-то невыносимо глупое. Учитель обвел взглядом портреты великих виолончелистов, вздохнул и задумчиво посмотрел на него:

– Главной для тебя должна быть музыка, Вольфганг, – печально сказал он. – Музыка, а не карьера.

Вольфганг взглянул на него и вдруг понял, что для него главным всегда была карьера. Его карьера. Смычок в его руке стал вдруг невероятно тяжелым. Виолончель показалась ему совсем чужой. Все, что он делал в своей жизни, он делал для того, чтобы стать великим музыкантом, потому что этого хотел его отец.

Той ночью он плохо спал и ворочался в кровати, потел, замерзал под одеялом. В голове у него стучало, все мысли перемешались и скакали, как дикие лошади. В мыслях он все время проигрывал одну и ту же мелодию. То, что он испытал на концерте, было не чем иным, как страхом, чистым, ничем не прикрытым страхом не оправдать тех надежд, которые возлагал на него отец.