Но ведь это ненормально, не так ли? Он не для того пришел в этот мир, чтобы идти по пути, намеченному его отцом. Что не получилось, то не получилось, и неважно, что отец об этом думает. Если из него не получится солиста, он все равно может играть в оркестре или получит другую профессию, а музыкой будет заниматься на досуге, например, в камерном ансамбле. Все это он снова и снова повторял про себя, устремив взгляд на полную луну на ночном небе, освещающую верхушки елок, безмолвной стражей стоящих вокруг дома, но страх все равно не проходил, а становился все глубже, все мучительнее. Страх такой ужасный, как будто Вольфганг был заколдован с колыбели, что если он не станет великим виолончелистом, то умрет.

Его виолончель стояла в углу, тускло мерцая в лунном свете, четыре струны светились на грифе, как четыре серебряных паутинки. Дрожа от решимости, Вольфганг обещал себе заниматься еще больше, играть, пока не протрет пальцы до крови. Только так он сможет справиться с бесом, вселившимся в него. С такими мыслями он заснул и видел во сне нотные ключи и расстановку пальцев.

Поздно ночью журналист и детектив встретились снова, на этот раз в кафе, в котором на всю громкость играла музыка и можно было разговаривать, не опасаясь быть услышанными. Детектив принес с собой три коричневых конверта, и, пока подавали напитки, он прикрыл их ладонями.

– Не часто увидишь на улице этого парня, – сказал он, подвигая через стол первый конверт; по дороге домой, на школьном дворе и на спортплощадке. – По два отпечатка с каждой фотографии, как вы и хотели.

Журналист только взглянул на конверт, не доставая из него фотографий, и кивнул:

– Остальные двое? Родители? Следующий конверт тоньше, чем предыдущий: