Было начало десятого утра. Оллхоф тянул четвертую чашку кофе и ругался, что напиток безвкусный. Через грязное оконное стекло в комнату неохотно сочился тусклый серый свет зимнего дня.

В квартире Оллхофа, как обычно, царил дикий беспорядок. Пол давным-давно не подметали. Раковина была полна посуды. Взвод тараканов занял передовую позицию на краю открытого мусорного ведра, и к нему спешили многочисленные подкрепления. По северной стене лениво взбиралась груда нестираного белья, а через распахнутую дверь спальни была видна незастеленная кровать во всей своей ночлежной красе.

Оллхоф снова наполнил чашку. Затем чихнул, выбросив в воздух тысячу-другую микробов. Ругнулся и опорожнил чашку с ласкающим слух звуком — точно джип переехал болото. Тут появился Баттерсли.

Он был высокий и симпатичный, и полицейская форма очень ему шла. По дороге к своему столу он посмотрел на Оллхофа, и я прочел в его взгляде опаску. Оллхоф же не обратил на него ровно никакого внимания. Он попеременно отхлебывал кофе и чихал. Потом снова выругался и схватил платок. Погрузил туда свой нос, и его очередной чих прозвучал так, словно в комнате взорвалась бомба.

Баттерсли прочистил горло и осторожно сказал:

— Вам бы надо показаться врачу, сэр.

Оллхоф развернулся на своем вращающемся стуле и со стуком поставил чашку. Он сказал: «Врачу!» — таким тоном, будто это слово было непристойным. Затем сделал глубокий вдох — и понеслось.

— Из каждых десяти человек, которые к ним попадают, пятеро выздоровели бы и так. Троим уже не помочь. Остальным можно было бы оказать легкую поддержку. Но разве они когда-нибудь признаются в этом? Разве они когда-нибудь скажут тебе, что не могут поставить диагноз? Черта с два! Допустим, оперировать они кое-как умеют. Им иногда удается починить сломанную ногу или вырезать совершенно здоровый аппендикс так, чтобы пациент при этом не умер.