Оллхоф нахмурился. Он грозно поглядел на меня, словно я убил девушку своими руками.

— Мертва? — рявкнул он. — Не может этого быть. Только не в моем кабинете! Кроме того, она собиралась рассказать мне об убийстве.

Ни один человек в мире, кроме Оллхофа, не мог бы отреагировать на случившееся с таким высокомерием. Никто не имеет права умирать в его кабинете. Никто не имеет права умирать, не дав ему показаний по делу об убийстве.

— Не стану вас переубеждать, — с иронией сказал я. — Но если вы хотите получить от нее какие-нибудь сведения, вам придется обратиться за помощью к священнику или медиуму. А можете перерезать глотку самому себе. Тогда вы встретитесь с ней в раю, и она вам все расскажет. После этого вернетесь на землю в виде призрака и будете стращать убийцу. Вы…

— Хватит! — заорал Оллхоф. — Оживите ее.

— Вы что, рехнулись? — закричал я, теряя терпение. — Говорю вам, она мертва! У нее, наверно, случился удар или что-нибудь в этом роде.

Оллхоф взялся за стул и соскользнул на пол. Он проковылял к девушке. Пощупал ей пульс и послушал сердце. Баттерсли на другом конце комнаты поигрывал жестяной коробочкой, которую дала ему Гарриет Мэнсфилд, и с любопытством наблюдал за шефом.

Оллхоф взял со стола пузырек с аспирином и поглядел в него. Потом вернулся к девушке и понюхал ее губы.

— Удар, как же, — сказал он. — Цианид.

— Среди таблеток с аспирином?

Оллхоф кивнул.

— Ну да. Кто-то подложил туда отравленную таблетку. Когда она съест ее, было только вопросом времени. И разумеется, это произошло здесь, как раз когда она собиралась рассказать мне об убийстве!

— Добрый старина Оллхоф, — пробурчал я. — Сердце его источает сострадание, как снежная вершина — весенние ручьи. Похоже, сам факт ее смерти вас ни капли не трогает.