– Добро пожаловать, незнакомец, – сказала она, и, хотя слова были приветливыми, голос звучал сухо.

– Простите, что беспокою вас, мэм.

– Пожалуйста, называйте меня Сестра. Сестра Благодать Спасения. Так вы, стало быть, голодны, хотите пить и сбились с пути?

– Вроде того. Это долгая история.

– Да уж, подобные истории редко бывают короткими, – заметила она. – Входите. Мы не отказываем в приюте бедным, потому что бедны сами.

– Спасибо.

– Мы только просим вести себя пристойно. Когда вы в последний раз ели?

– Точно не скажу.

– Что, прогуляли деньги?

– Не совсем так, как вы думаете, но, пожалуй, да, можно сказать, прогулял. И прогулялся.

Она оценивающе взглянула на твидовый пиджак, который Куинн держал в руке.

– Я могу отличить хорошую шерсть от плохой, потому что нам приходится ткать здесь себе одежду. Откуда у вас этот пиджак?

– Я его купил.

Ее лицо слегка омрачилось, будто она предпочла бы услышать, что Куинн его украл.

– Мне кажется, вы мало похожи на бродягу.

– А я недавно бродяжничаю. Еще не научился.

– Ну зачем вы! Я должна быть осторожной с теми, кто к нам приходит, иначе мы когда-нибудь попадем в беду. Сколько раз сюда пытались проникнуть журналисты, у которых на уме одно только зло!

– У меня на уме только вода и пища.

– Что ж, входите.

Он последовал за ней внутрь. Всю постройку занимала одна комната с каменным полом, который, судя по всему, только что вымыли, и огромным, прорубленным в потолке отверстием. Заметив, что Куинн смотрит на него, Сестра Благодать сказала:

– Учитель считает, что Божий свет должен идти к нам прямо, а не пробиваться сквозь стекла.

Через всю комнату тянулся каменный стол со скамейками по обе стороны. На нем Куинн разглядел начищенные и заправленные керосином лампы, оловянные тарелки и столовые приборы из нержавеющей стали. В противоположном конце помещались старомодный холодильник, печь, рядом с которой были аккуратно сложены поленья, и птичья клетка, сплетенная неопытной рукой. У печи сидел в кресле-качалке худой и бледный мужчина средних лет. На нем было такое же одеяние, как и на Сестре Благодать, и он тоже был босой. Голова его была обрита наголо, и на коже виднелись порезы. То ли тот, кто брил, плохо видел, то ли бритва была тупая.