Мы протиснулись сквозь толпу к друзьям, в смятенье смотревшим на пожар. Увидев меня, Анжела раскинула руки и заплакала. Мы обнялись, и я почувствовала ее горячие слезы на своих щеках:

— О Боже, Карен! Какой ужас! Так страшно…

Симон вырывался из рук Михела и ругался срывающимся голосом:

— Как это несправедливо, черт возьми! Он же вчера еще был у меня…

Он схватил Михела за плечи, вцепившись пальцами в его куртку.

— И теперь… Он умер! И ничего уже не исправишь! Как тут выживешь? Он умер! Мой друг умер!

Я посмотрела через плечо Анжелы и увидела, что Ханнеке сидит, в отупении прислонившись к дереву, и курит, делая быстрые затяжки. Казалось, она была в шоке. Я высвободилась из объятий Анжелы и подошла к Ханнеке. В этот момент раздался страшный крик. Я обернулась и увидела, что все вдруг отпрянули от дома, закрываясь от огня, и кричали. Горящая крыша рухнула. Я опять посмотрела на Ханнеке, она сидела, обхватив руками голову, и покачивалась из стороны в сторону. Пожарные пробегали мимо, крича друг другу на ходу, что их коллег в доме не осталось, потом прошли двое полицейских, неся большой серый мешок. Анжела вцепилась в мою руку. Я почувствовала, что мой желудок переворачивается, и голова закружилась так, что я испугалась упасть в обморок. Мешок осторожно внесли в третью «скорую». Она медленно отъехала, на этот раз без ревущих сирен.

2

Уже медленно светало, когда пожарным наконец удалось справиться с огнем, и мы, окоченевшие и промокшие, собрались в кухне у Симона и Патриции, которые жили за углом от дома Эверта и Бабетт. Их соседка, пожилая пухленькая вдова, приготовила кофе. Том, Тиз и Тье, три сынишки Симона и Патриции, сидели на диване в пижамках, прижавшись друг к другу.

— Никак не идут спать, — шепотом сказала соседка. — Хотели здесь ждать папу и маму. Уж я им разрешила.