Периодически она становилась жертвой жестокой, выводящей ее из строя тоски. Одиночество. Это был более подходящий термин для такого состояния. Иногда, без всяких видимых причин, Джоанна становилась уверенной, что она, отвратительно уникальная, отделена и живет в своем собственном измерении за пределами нормального течения человеческого существования. Одиночество. Депрессии, сопровождающие это необъяснимое настроение, были черными ямами, из которых она медленно выкарабкивалась с отчаянной решимостью.

Запинаясь, она сказала:

— Пустота, ...ну, это как будто я — никто.

— Вы хотите сказать, будто вас беспокоит, что вы немногого достигли?

— Нет, не то. Я чувствую, что я есть никто.

— Я все еще не понимаю.

— Ну, это как будто я — не Джоанна Ранд... никто вообще... как будто я — скорлупа ... шифр ... пустая ... не такая же, как все люди, ...и даже не человек. И когда ко мне это приходит, я спрашиваю, почему я живая ... для чего все это. Мои связи с этим миром становятся все тоньше...

— Вы хотите сказать, что у вас возникала мысль о самоубийстве? — обеспокоенно спросил Алекс.

— Нет, нет. Никогда. Я не могла.

— С облегчением слышу это.

Она кивнула.

— Я слишком упряма и несговорчива, чтобы принять легкий выход из чего-либо. Я просто попыталась выразить глубину этого настроения, черноту его. Теперь вы можете понять, почему мне необходимо пустить корни и установить долговременные связи здесь, в Киото.

На лице Алекса отразилось сострадание:

— Как вы можете жить с этой пустотой и все еще оставаться веселой и жизнерадостной?

— О, — быстро проговорила Джоанна, — я чувствую себя так не все время. Это состояние приходит ко мне только раз в определенный период — один раз каждую пару недель, и никогда дольше, чем на один день. Я отбиваюсь от него.

Он коснулся пальцами ее щеки: она была бледная и холодная.