Было несколько имен, которые ему хотелось бы отыскать на Мемориале, имен, на месте которых, возможно, могло стоять его собственное.
Верзила, сидевший за рулем, достал из кармана рубашки листочек бумаги и начал что-то писать, положив его на крышу фургона. Остальные принялись выгружать из фургона полотняные мешки. Бутылка ходила по кругу, пока водитель не прикончил ее и не бросил внутрь одного из мешков.
Майклу захотелось вдруг выйти, пройтись. Если верить расписанию праздничных церемоний, которое он прихватил внизу у портье, парад на Конститъюшн-авеню должен был уже начаться. Он успеет взглянуть на Мемориал и вернуться до приезда остальных.
Если вообще Гарри Биверс не напился до чертиков в баре ресторана Тино Пумо и не торчит там сейчас, требуя еще одну порцию водки с мартини: “Еще один ма-а-сенький бокальчик... и почему бы не улететь пятичасовым рейсом вместо четырехчасового, а может, шести-, а может, семичасовым?”
Тино Пумо, единственный, с кем Майкл более или менее регулярно общался, говорил ему, что Гарри Биверс проводит иногда в его баре весь день. С Гарри Биверсом Майкл Пул общался со времен войны всего однажды – три месяца назад, когда тот позвонил ему, чтобы зачитать статью в “Старз энд Страйпс”, которую прислал ему брат, о серии убийств, которые совершил на Дальнем Востоке некто, называвший себя Коко.
Пул отошел от окна. Сейчас явно не время для мыслей о Коко. Великан в тигровой робе закончат писать записку и подсунул ее под стеклоочиститель “Камаро”. Интересно, что он написал? Что-нибудь вроде “Извини, приятель, я помял твою тачку, приходи, пропустим вместе по стаканчику “Джека”?