– Однако, выйдя из ванной комнаты, вы решили подойти к ее двери?

– Верно. Когда подошел – это было примерно без четверти одиннадцать, – увидел, что дверь приоткрыта.

Коутс подался вперед, поставил локти на колени и подпер ладонями голову.

– Мне показалось, что на двери кровь. Приоткрыта она была... дюймов на шесть. Я не притрагивался к ней и не заглядывал внутрь. Помчался обратно домой и тут же позвонил по номеру девятьсот одиннадцать. Я места себе не находил. Снова поднялся туда и посмотрел на дверь. Окликнул Обри, пожалуй, это было нелепо. Вернулся сюда. Расхаживал по комнате, казалось, несколько часов. Молодые полицейские приехали ровно в десять пятьдесят шесть.

Под взглядом Мерси Коутс уткнулся лицом в ладони и заплакал. Опыт научил ее заставлять свидетеля говорить и думать, а не плакать. Слезы смывают что-то не только с глаз, но и с памяти.

– Мистер Коутс, вы правильно повели себя.

– Правда?

– Конечно. Скажите, когда вы первый раз поднялись туда, свет над крыльцом Обри Уиттакер был включен или выключен?

Шмыганье носом прекратилось.

– Включен.

– А во второй раз?

– Тоже.

– Слышали в течение этого времени, чтобы машины въезжали на стоянку или покидали ее?

– Да. Только на Прибрежном шоссе интенсивное движение, и звуки смешиваются. Тут я, право, не могу вам помочь. Прожив здесь восемнадцать лет, приучаешься не слышать машин.

Через полчаса детективы почти закончили разговор с Александром Коутсом. Он сообщил, что редко замечал у Обри Уиттакер каких-то гостей, иногда разговаривал с ней в прачечной, они оба не работали днем и стирали белье, когда там почти никого не было. У нее были красивые, печальные глаза и тонкое чувство юмора. Обри никогда не упоминала о разгневанных любовниках, следящих мужьях или каких-либо врагах. По его мнению, она не выглядела жестокой или злобной. Однако, как он полагал, была одинокой и чего-то искала в жизни. У него создалось впечатление, что Обри являлась своего рода «спутницей». Ездила она на темно-красном «кадиллаке» последней модели.