Но он ошибался. В конце концов его уволили из полиции. Поэтому, возвращаясь домой, обычно на рассвете, с работы в охранном агентстве «Уэкенхат», он вымещал свою злость на Селме. Незадолго до моего отъезда из Уэстфилда мы с Дэйвом серьезно подрались. Теперь я понимаю, хотя, наверное, и тогда осознавал, что сделал это скорее всего не для того, чтобы защитить Селму, а чтобы отомстить всему Уэстфилду. Иногда только насилие помогает самоутвердиться.

Я прожил в Канзасе семнадцать лет. Наши знакомые вряд ли знали о том, что мой отец мусульманин.

Моя мама была католичкой. За год до рождения Селмы в 1954 году отец оплатил ей дорогу в Штаты из Загреба. Мне всегда казалось, что он женился на ней только из-за ее прекрасной кожи и роскошных волос. Но всех подробностей я, конечно, не знал. Американские дети многого не знают о своих родителях. Потому что это не важно. Конечно, я представлял, где находится Югославия на карте. Мама показывала мне Загреб. Она гордилась или, вернее, кичилась тем, что этот город имелся на глобусе, который она подарила мне на Рождество. А вот родного города моего отца, который назывался Дрвар, там не было.

— На самом деле он даже не оттуда, — сказала она. — Его предки — из Льежска Жупица. Ты можешь выговорить эти слова, солнышко?

Я попробовал, но у меня не получилось.

— И не пытайся, — посоветовала она, — слава Богу, тебе это не нужно.

В нашем доме не хранилось памятных вещей. Ничего, что говорило бы об исламе. И почти ничего, что напоминало бы о Югославии.

Однажды днем, мне было тогда лет восемь, как всегда, скучая в одиночестве после школы, я залез на стул, установил лестницу, ведущую на чердак, и пару часов шарил там, но не для того, чтобы узнать о прошлом моей семьи, а просто пытаясь найти нечто, способное удовлетворить мое бесцельное любопытство. Я заметил, что на чердаке очень чисто. Наверное, мама не появлялась здесь. Складывать сюда вещи было обязанностью моего отца, и он добросовестно ее выполнял.