Моему мормонышу пока что ничего подобного не светило, но надежды он не терял и действовал с похвальным усердием. Я глядел, как он глотает кофе, не выпуская “Книгу Мормона” из рук, слушал, как он разглагольствует о евангельских истинах, и думал: истина, где ты, ау! Истина в данном случае была трансцендентной — иными словами, завуалированной и скрытой, и заключалась она в том, что мой мормоныш был фальшив, как авизо — то самое авизо, о котором давеча толковал остроносый.

Обидно, что за морями-океанами нас числят по разряду дикарей. Будто не знаем мы, что мормонам — в отличие от свидетелей Иеговы — запрещено вербовать в свою конфессию, таскаясь по домам и приставая к прохожим. Мормон — настоящий мормон — стоит навытяжку с книгой в руках и ждет, когда к нему обратятся заинтересованные лица. Вот когда обратятся, тогда он и расскажет о “нових свидэтелтвах про Исус Христ”! А до того — молчание, скромность и никакой агитации. К тому же мормоны не пьют горячего, а если и пьют, то не чай и кофе, напитки дьявольские и греховные. Такой вот у них порядок, и всякому читателю энциклопедий и словарей о том доподлинно известно.

Вывод напрашивался сам собой, и я раздумывал, не принести ли топор и не прижать ли гостя в щели меж холодильником и кухонным пеналом. Я не сторонник насилия, но этот Джек-Джон-Джим мог оказаться в лучшем случае коммивояжером-хитрецом, а в худшем — наводчиком или воришкой. Язык? И что с того? Жулики нынче пошли образованные: надо — так китайский выучат. Я уж совсем собрался сбегать за топором, но тут наша беседа перетекла в иное, весьма любопытное русло.

— Мир погряз в грехе и дьявольских кознях, — вещал мормоныш, размахивая кружкой. — Одни стяжают богатств и сокровищ, другие — славу, власть и почести, иные же Полны высокомерия, жестокосердны и не внемлют стонам голодных, убогих и сирых, иные же жаждут крови и веселятся на пепелищах, иные торгуют словом божьим, требуя мзду за всякое священное деяние — даже за то, чтоб проводить усопшего в последний путь.