Мы потерпели кораблекрушение, и нас выбросило на остров. Остров назывался Бомбей. Угроза муссонов держала весь город в заложниках.

В помещении аэропорта с кондиционированным воздухом создавалось ложное впечатление умеренного климата. Снаружи над вами напряженно нависала густая нестерпимая жара, чем-то похожая на актера, ожидающего за кулисами выхода на сцену. Я протиснулась вперед, пока таможенник заканчивал досмотр моих чемоданов. Этот человек явно воспринимал свою работу с той преувеличенной серьезностью, которая отличает успевших полностью растворить душу в униформе.

– Цель приезда? – спросил он, ткнув пальцем в соответствующую графу. – Телевидение – это учреждение, а не цель. С какой целью вы приехали?

Что бы он сказал, если бы мои нервы не выдержали и я призналась в намерении совершить убийство? Если бы сказала ему, что Бомбей для меня совсем не туристический рай, а ад последнего прибежища? Но никогда не следует путать формальности с фактами, и потому я представила таможеннику ту версию правды, которую он мог принять:

– Я журналистка. Делаю репортажи по муссонам.

– Тележурналистка?

– Можно и так сказать.

Ах, если бы это длинное слово помогло мне побыстрее пройти длинную очередь.

– Вы не похожи на тележурналистку, – заявил мой мучитель.

Я стою перед ним как обвиняемая: возраст – тридцать три года, рост пять футов десять дюймов, плечи пловчихи, прямые иссиня-черные волосы, подстриженные, с челкой по моде пятидесятых годов. Когда я в хорошем настроении, прическа вдруг начинает мне очень нравиться, потому что, как мне кажется, я напоминаю раннюю Кэт Хепберн. Когда у меня дурное настроение, она делает меня похожей на позднего Элвиса. Именно это и сказал мой последний любовник, уходя от меня.