Так что, возможно, именно острое желание покурить заставило певца быстро удалиться со сцены после своей последней ноты, и он унес свое громоздкое тело через запасный выход, не сказав ни слова ни оркестрантам, ни кому-либо еще. Позади него щелкнул засов, но он едва ли заметил это.

Прежде чем Беби-Бой достиг прохода, он прикурил свою пятидесятую сигарету, вдохнул пахнущий ментолом дым и начал ходить по скудно освещенному кругу.

Свидетелю нельзя слишком доверять, но он утверждает, будто видел лицо Беби-Боя в этом свете лишь мельком и что «большой дядя» при этом потел. Если так, то потение, вероятно, связано не с тревогой, а с его тучностью и с потраченными на музыку калориями. Восемьдесят три минуты он прыгал, ревел, падал, ласково гладил свою гитару и привел толпу в неистовство, завершив номер пламенным глиссандо, переходящим в душераздирающий ре-минор, когда еле слышное бормотание Беби-Боя сменилось скорбным воплем.

С этого момента детали становятся ненадежными. У свидетеля, бездомного бродяги Линуса-Леопольда Брофи, гепатит. Ему тридцать девять лет, но выглядит он на шестьдесят. Его не интересуют ни блюзы, ни какая-либо другая музыка, потому что он всю ночь напролет пил крепленое вино «Красный феникс», а мусорный бак в пяти ярдах к востоку от «Змеиной ямы» обеспечивает ему ночлег и избавление от приступа белой горячки. Позднее Брофи согласится пройти тест на содержание алкоголя в крови, который покажет 0,24, что в три раза превышает уровень, разрешенный для вождения автомобиля, хотя, по оценке самого Брофи, он лишь «слегка окосел».

Брофи утверждает, что дремал, но не спал. Звук открывшейся задней двери окончательно разбудил его, и он увидел, как в освещенной части прохода появился большой человек, а затем растворился в темноте.