- Ага, - глупо сказала Юлька, хватая ртом воздух и почти не слыша своего голоса. - Ага.

Самое удачное на свете слово это проклятущее "ага"! На нем никогда не споткнешься!

- Так, - произнесла мать обиженным и растерянным голосом, - никак не ожидала от тебя, что ты будешь вести какую-то тайную переписку.

Именно в этот момент Юльке надо было отступить и признаться, что она сказала это проклятое "ага" от растерянности, просто так, потому что "н-никакого другого п-подходящего слова не п-подвернулось..." Но упрямая Юлька никогда не делала сразу то, что ей положено было сделать. Она не отступила, полезла еще дальше в наступление, конец которого ей не сулил ничего хорошего...

- Если разобраться, - сказала Юлька, - т-то в-ведь это он с т-тобой в ссоре, а со м-мной ведь он не ссорился.

- Да, - сказала мать все тем же обиженным голосом, словно это Юлька ее предавала, а не она предавала Юльку, - ты здесь ни при чем.

- Я ни при чем, - снова подтвердила Юлька.

- Вот и прекрасно. Вот и договорились. Вот и поезжай.

Вот и все! Вот так все и кончилось! Вот и влипла!

Деда Юлька почти не помнила. От далеких коротких встреч с ним еще при жизни отца и после, когда он приезжал к ним и сидел за пустым столом, у нее не осталось в памяти почти ничего. Юльке больше запомнился город, в котором дед жил и куда отец возил ее совсем маленькой девочкой. Город был зеленый, красивый. В нем - большие дома под голубым небом и прозрачная солнечная пыль на улицах, пробивающаяся на тротуар сквозь зеленую листву огромных деревьев. Все как в любимой Юлькиной песне о городе, похожем на сон. Юлька любила петь эту песню, но все-таки больше она любила петь те отцовские, уже никогда не слышанные ею потом песни. Это были песни его детства, и Юльке было непонятно, почему так легко ушли они от людей. Может быть, потому, что люди легко расстаются с детством? Наверно, это так.