Даже в административном здании, оснащенном кондиционерами, в этот день, Четвертого июля, очень жарко.

— Как Изабелла?

— Держится. Она очень сильный человек.

— Удивительная женщина. Ты недостоин ее.

— Мне часто говорят это.

— Я полагаю, химиотерапию уже провели?

— Осталась еще одна процедура, а потом уже наше дело ждать, каковы окажутся результаты.

— Я восхищаюсь тобой, Рассел. Тем, как ты держишься все это время.

— У меня нет выбора.

— Большинство людей уже давно сдалось бы.

— В поход собираешься или что-то отвлекло тебя?

— Нет.

Марти и в юности говорил негромким голосом, а после того как Эмбер много лет назад оставила его, казалось, стал говорить еще тише. Правда, в возбужденном состоянии или в подпитии он выражает свои чувства громко и бурно. Временами он кажется окружающим — и мне в том числе — чуть ли не тупицей. Но если Марти Пэриш и соображает порой хуже других, он не нуждается в том, чтобы ему что-либо повторяли дважды. Некоторые убеждены, что его мрачная задумчивость, тяжеловесная молчаливость — знак некоего глубокого проникновения в суть вопроса. Лично я в этом не сомневаюсь. Больше того, я всегда верил в то, что в Мартине Пэрише заложена определенная нравственная сила.

После Эмбер он женился на очень симпатичной женщине по имени Джо Энн. Они прожили вместе четырнадцать лет. У них две дочери. Если известное безразличие к женщинам вообще — его отличительная черта, то по отношению к своей семье его поразительная преданность просто удивляет.

Мартин Пэриш довольно замкнутый человек. И к тому же крепко зашибает.

Он указал мне на стул.

— Ну, что у тебя?

Я приготовил себе прикрытие, хотя мое любопытство по-прежнему не ослабевало.

— Эллисоны, — сказал я. Как же странно, как ужасно было то, что я видел и что, как я знал, Марти видел тоже и — не обмолвиться об этом ни единым словом!