Он был само совершенство – холодный огонь, настолько белый, что при хорошем освещении казался ярко-голубым, – однако пламень спал беспробудным сном, запертый на многие века в полной темноте, и ни единый лучик света не проникал в его прозрачные глубины. Все эти миллионы лет до солнечного света было рукой подать – всего-то пара сотен футов, тончайшая пленка по сравнению с умопомрачительной бездной, откуда началось его путешествие на поверхность.

А теперь, за жалкие несколько лет из всех прошедших тысячелетий, слой земли над ним неутомимо откалывали по кусочкам, снимали слоями и разрубали на части слабосильные, но настырные существа, копошившиеся в земле, словно муравьи.

Предки этих созданий еще не возникли на планете, когда чистейший кристалл принял свою нынешнюю форму, однако сейчас их металлические орудия каждый день сотрясали давно уснувшие камни; с каждым днем колебания становились все сильнее, а толщина слоя земли, укрывавшего кристалл, сократилась с двухсот футов до ста, потом до пятидесяти, затем до десяти, до двух – и вот всего лишь несколько дюймов отделяют его от ослепительного солнечного света, который наконец зажжет дремлющий в нем огонь.

Майор Моррис Зуга Баллантайн стоял возле тросового подъемника на краю пропасти, которая когда-то была холмом, выступавшим над плоской и безжизненной равниной африканского континента.

Даже в нестерпимую жару Баллантайн закрывал шею шелковым платком, кончик которого торчал из застегнутой на все пуговицы фланелевой рубашки. Рубашку недавно выстирали и старательно выгладили, но никакая стирка не могла вытравить из насквозь пропитанной пылью ткани красноватый оттенок африканской почвы, которая становилась красной, словно сырое мясо, там, где в нее врезались обшитые железом колеса фургонов или лопаты землекопов. Ободранная горячими суховеями, почва поднималась в воздух густым облаком коралловой пыли, а от ливневых дождей стекала тягучими потоками кровавой грязи.