На карьере пыль окрашивала в охряно-красный цвет все и вся: шерсть собак и вьючных животных, одежду людей, волосы и кожу рук, равно как и хижины-развалюхи из гофрированного железа.

Лишь в зияющем провале, над которым стоял Зуга, красный уступал место желтизне дроздовой грудки. Почти идеально круглая, шириной чуть не в милю яма достигала местами двухсот футов глубины. Работавшие на дне люди казались крохотными насекомыми, вроде паучков, – только паучкам под силу сплести такую обширную сеть, что поблескивала серебристым облачком над всем карьером.

Задержавшись на минуту, Зуга снял широкополую шляпу – заостренная тулья потемнела, пропитанная потом и охряной пылью. Майор аккуратно промокнул испарину с гладкой и менее загорелой кожи ниже линии волос и брезгливо поморщился при виде мокрого алого пятна на шелковом платке.

Шляпа защищала густые кудри Баллантайна от немилосердно палящего африканского солнца, и они сохранили цвет дикого меда, а вот борода выгорела и стала бледно-золотистой, и годы добавили в нее серебряных нитей. Кожа потемнела и спеклась, словно корочка свежего хлеба, лишь на щеке оставался молочно-белый шрам: много лет назад ружье для охоты на слонов разорвалось прямо у лица майора. Возле глаз собрались мелкие морщинки – от привычки щуриться на дальние горизонты; глубокие складки прорезали лицо от носа до бороды – результат перенесенных тягот и пережитых разочарований.

Зуга смотрел в зияющий провал, и взгляд зеленых глаз затуманился от воспоминаний о светлых надеждах и радостных ожиданиях, которые привели его сюда – всего-то десять лет назад. То ли день прошел, то ли целая вечность.

О холме Колсберг-копи он впервые услышал, ступив из шлюпки на берег залива Роджер-Бей, над которым возвышалась прямоугольная громада Столовой горы.