Впереди тревожно прогудел электровоз. В купе посвежело. Вместе с брызгами в открытое окно хлынули запахи мокрой травы. То ли клевера, то ли кашки…

— Я включу свет? — спросил Волька.

Дождь закончился так же внезапно, как и начался. Тучи, обессилено урча, уползли на край неба. И опять засветило солнце.

Хорошо лежать на второй полке в вагоне скорого поезда, высунув локоть и немного лицо в открытое окно. Как сейчас Волька и Инна. Волька на одной полке, Инна на другой. Анастасия Ивановна, измученная жарой и Киевом, прикрыв лицо газетой, похрапывала на нижней полке, но днем это звучало не так ужасно.

Хорошо лежать, положив под бок подушку, на второй полке вагона скорого поезда и смотреть на ускользающий за горизонт пейзаж. И лениво размышлять о чем-нибудь важном, не сиюминутном. Как, например, сейчас Волька. «Для чего нужен дирижер? — думал Волька. — И зачем он машет? Можно ведь поставить какой-нибудь большой метроном… Для ритма. А ноты же у всех музыкантов есть. Достаточно им только играть без ошибок…»

— Он даже не пришел, — прервала вдруг Волькины размышления Инна.

Волька, не зная, как еще убедительнее выразить сочувствие покинутому ребенку, пошевелился и скорбно свел над переносицей брови.

— Может, его задержали на работе? — после некоторой паузы предположил он.

— Глупости. Какая еще работа. — Инна тяжело вздохнула. — Кто его допустит?

— Как это? — обиделся за Инниного отца Волька.

— Даже телеграммы принимают разносить только с шестнадцати лет, — скучно объяснила Инна. — Или с восемнадцати?

— Как это? — поразился Волька. — Он что, безработный? — Волька чуть не ляпнул «несовершеннолетний», но тут же прикусил язык. Несовершеннолетний отец — это вообще ни в какие ворота!