Здесь было слишком душно, слишком тягостно, чтобы лгать.

– Это были всего лишь евреи. Я же вам говорил.

Какой-то человек в фуражке с козырьком громко зарыдал и не мог успокоиться. Пристав вывел его. Заурядный случай.

Миловидная девушка проводила меня взглядом. Лицо у нее было белое, как мел.

Гул голосов.

– …Но я был облечен полной и законной властью, абсолютной властью обращаться с этими заключенными так, как я считаю правильным!

– И вы сочли правильным подвергать мукам десятилетнего мальчика ради того, чтобы развлечь ваших друзей?

– Исключительно в порядке обучения. Но это не были мои друзья, это были мои подчиненные, большинство только что закончило военно-учебные заведения! Их волю следовало закалять, и у меня были ясные указания на этот счет.

Запричитала женщина, раскачиваясь из стороны в сторону, запричитала с яростью, скрипя зубами, вперив взгляд в обвиняемого. По знаку судьи ее тоже вывели из зала. Ни разу за шесть месяцев я не видел, чтобы женщины рыдали. Только мужчины. Женщины причитали или кричали от ярости.

– …Таков был приказ штандартенфюрера Гетце!

– Его нет здесь, чтобы подтвердить ваши слова.

Да, его здесь нет. Он все еще в Аргентине, несмотря на то, что министерство юстиции Бонна просило о его выдаче. Он тоже запечатлелся в моей памяти в числе сорока других из сожженного меморандума. Гетце…

– И все то время, что вы исполняли эти “административные обязанности”, герр Штроблинг, вы, как утверждаете, не знали ни одного случая смерти среди заключенных?

На этот раз обвиняемый нервно прикусил ноготь на большом пальце.

– Я знал лишь несколько таких случаев.

– Всего несколько случаев? Из трех с половиной миллионов людей, уничтоженных только в этом лагере, вы знали всего о нескольких случаях?!