— Тогда пошли все вместе, — тряхнул головой, отбрасывая назад, слетевшую на лоб светло-русую челку Фашист. — Броском вперед, пока не очухались. Эй, воины Аллаха, пора собирать трофеи! Ну, поднимаемся, поднимаемся!

Абды недоуменно поглядывая то на Фашиста, то на мрачно молчащего Волка, встали в рост и, держа оружие наготове, медленно двинулись вперед. Волк весь сжавшись в ожидании, слился воедино с автоматом, ловя прорезью прицела малейшее шевеление впереди. Абды шли не скрываясь, в полный рост и если кто-то из патрульных выжил, то сейчас по ним огненной плетью должна была хлестнуть очередь. Ливанцы тоже знали это, но все-таки шли, шли на верную смерть. Однако израильтяне отчего-то медлили. Подпускают ближе, чтобы наверняка? Не заметили? Или действительно живых не осталось? Мысли вихрем неслись в голове Волка, а сжавшиеся в щелки глаза все скользили вдоль чадящих машин, слева на право, и тут же обратно. Никого, ничего… Тишина…

Фашист, издевательски улыбнувшись и укоризненно прищелкнув языком, поднялся на ноги.

— Пожалел меня, говоришь? На верную смерть не послал? Пошли, дядя Женя, слишком хорошо мы, видать, стреляем, нет там никого.

Волк нехотя поднялся, «дядей Женей» Фашист называл его только когда, по его мнению, напарник допускал какой-нибудь явный ляп с извечной своей любовью к перестраховке. Издевательским «дядей» он как бы подчеркивал их разницу в возрасте, намекая, что некоторым, слишком острожным, пора уже на покой, так как неверное ремесло наемника в принципе для молодых. Случалось такое не редко, но в свое оправдание, Волк всегда мысленно приводил один и тот же аргумент: «Тем не менее, мы оба до сих пор живы, в отличие от многих других, не так ли?», вслух, однако он эту мысль никогда не озвучивал, опасаясь насмешек острого на язык Фашиста.