Ему нужно было чем-нибудь занять себя, чтобы не думать. Плита была совершенно чистая, но он взялся протирать ее. Там в середину приборной доски были вделаны часы. Помимо воли Макс поглядывал на них, наблюдая, как черные стрелки рывками подбираются к двум.

Он начал вспоминать их прошлое свидание, каждую секунду, проведенную в последний раз вместе. Вспоминал каждое слово Сандры – о скидке, какую она сумела получить на один авиационный перелет, о бесплатных ночевках в номерах люкс, которые выиграла на конкурсе, о том, как она впечатлена его знаниями истории Австралии. Говорила ли она что-нибудь о приступах головной боли или головокружениях, о том, что ей иногда становится дурно и течет кровь из носа? Макс снова и снова видел ее лицо сквозь пуленепробиваемое стекло, испещренное отпечатками пальцев и губ в тех местах, где многие сотни осужденных касались и виртуально целовали своих любимых. Они подобными глупостями не занимались. Зачем? Как будто у них больше не будет возможности сделать это по-настоящему. Теперь он жалел, что они ни разу не поцеловались через стекло. Это было бы лучше, чем ничего.

– Макс! – окликнул его Генри, стоящий у раковины. – Пора идти исполнить супружеские обязанности.

Через пару минут часовая стрелка должна была остановиться у цифры два. Макс начал машинально снимать передник и замер.

– Она сегодня не придет. – Он уронил передник на пол, чувствуя жжение в глазах от наворачивающихся слез.

– Почему?

Макс не ответил. Генри подошел, вытирая руки посудным полотенцем. Увидел скривившееся лицо Макса, слезы на щеках и удивленно вскинул брови. Даже шагнул назад. Как и любой в этой тюряге, он считал Макса крутым парнем. Бывший коп всегда ходил с высоко поднятой головой и не разводил нюни.