Начальник тюрьмы сухо сообщил ему это известие. Макс был настолько потрясен, что никак не отреагировал. Кивнул и молча покинул кабинет. Остаток дня провел как обычно. Убирался в кухне, работал на раздаче, загружал посуду в мойку, протирал полы. Ничего не сказал Веласкесу. В тюрьме это не принято. Горе и прочие эмоции следует держать при себе, потому что обнаруживать их – признак слабости. А слабых здесь не жаловали.

То, что Сандры больше нет, до него дошло лишь на следующий день. Это был четверг, день свиданий. Сандра не пропустила ни одного. Вчера вечером ездила к тетке в Куинс, а сегодня придет повидаться с ним. Обязательно придет. Около двух часов Макс обычно заканчивал свои дела в кухне и болтал с поваром Генри, ждал, когда по громкой связи его вызовут в комнату свиданий. Сандра будет ждать его по другую сторону стены, за стеклом. Как всегда безукоризненно одета, чуть подкрашены губы, улыбка, глаза светятся, как на их первом свидании. Они побеседуют о том, о сем, как Макс себя чувствует, Сандра расскажет ему новости, потом о себе, что успела сделать. В общем, все как обычно.

Макс договорился с Генри. Тот помогал ему по четвергам, чтобы можно было не мешкая сразу же пойти, как только объявят фамилию. А Макс помогал Генри по воскресеньям, когда приходила на свидание его семья, жена и четверо детей. Макс прекрасно ладил с Генри, стараясь не замечать, что у того пожизненное заключение с минимальным сроком пересмотра приговора через пятнадцать лет, он получил за вооруженное ограбление. Макс старался не думать о том, что по вине Генри погибла беременная женщина и что он какая-то шишка в нацистском «Союзе арийцев».

В тот четверг Макс проснулся с мучительным ощущением пустоты, которое не проходило. В ушах гудело, а на лбу пульсировала жилка. Он хотел сказать Генри, что его жена на этой неделе не придет, а на следующей неделе объяснить почему, но не смог заставить себя это сделать. Макс знал: как только произнесет хотя бы слово, мгновенно потеряет над собой контроль и сломается.