Карен вспомнила, как прошлым вечером на пути в аэропорт Том с туманной, несвойственной ему меланхолией говорил, что надо наслаждаться красивыми вещами, пока они у тебя есть, — и ее передернуло от отвращения.
У края ложбины, проскочив под стоп-сигнал, она сбросила скорость и медленно поползла, высматривая в подлеске справа бесхозный почтовый ящик. Нашла она его довольно легко, хотя он все лето простоял укутанный плотной зеленой шалью ползучих растений, и, как обычно, когда она увидела, что флажок находится в вертикальном положении, пульс у нее участился.
Она съехала с дороги под сень рододендронов и решила переждать, попросив Неда помочь ей сосчитать проезжающие машины — он считал молча, на пальцах, растопырив ладошки морскими звездами, — и только пропустив двадцатую, Карен почувствовала некоторую уверенность, что хвоста за ними нет.
Потом они отсчитали еще с десяток машин — просто для надежности.
Мягкая классическая музыка, тонированные стекла и перегородка, отделяющая водителя, создавали впечатление изолированности салона лимузина от внешнего мира. Объятая мраком, с задранным вместе с подолом платья черным файдешиновым подъюбником, которые Том стянул узлом у нее на голове и, словно рогожный мешок, замотал веревкой на запястьях, Карен сидела на полу «мерседеса», упираясь лбом в динамик под откидным сиденьем. Музыка ее убаюкивала. Она остро ощущала свою наготу ниже талии — абсолютную наготу, не считая черных лакированных лодочек, выставленных перед Томом подошвами вверх, как поднос; он же сидел, уютно расположившись в кожаных креслах, то переговариваясь с ней, то обсуждая деловые вопросы по телефону — тихим, доверительным тоном.