Сначала она должна была попросить у него прощения, еле ворочая языком в этом душном чехле, а потом, когда он начинал щекотать ее оправленным в серебро кнутовищем, — умолять его, чтобы он поскорее начал.

Карен свернула на подъездную аллею; руль скользил под влажными от пота ладонями.

На полпути к главному зданию, не видному за выступом холма, она круто взяла влево и покатила напрямик через открытую луговину к группе белых каркасных строений на опушке леса. Под расширяющимся куполом голубого неба, когда ее легкую эйфорию обуздал страх встретить кого-то, кто может узнать ее или ее «вольво», Карен чувствовала себя бегущим к укрытию затравленным зверьком, который окажется в безопасности, только достигнув святая святых поместья.

Она медленно развернулась вокруг огромного виргинского дуба, стоявшего в центре круглой гравийной площадки, и опасливо просунула нос своего фургона в ворота пустого гаража, которые закрылись за ней, отгородив ее от палящих лучей послеполуденного солнца.

В ослепившей ее на мгновение полутьме она услышала, как на массивных деревянных дверях загремели засовы. Джо уже здесь. Карен откинулась на спинку сиденья и закрыла глаза.

Она хотела сразу же сообщить ему приятную новость, но его ладонь легла на ее рот, не давая вымолвить ни слова до поцелуя. Карен высунулась в окно и подставила губы возлюбленному. Они не виделись больше недели — что может быть важнее? О мальчике было забыто, пока Джо помогал ей выйти из машины и пока они стояли обнявшись в душной тьме, провонявшей соляркой и прелой листвой. Наконец Карен, почувствовав дурноту, отстранилась от него.

— Скоро все уладится, — сказала она.

— То есть? Что-то случилось?

— Он уехал в Чикаго.

— Слава тебе господи! И когда вернется?