Леклерк поджал губы.
— Пока не знаю. Это зависит от…
— От чего?
— От многих обстоятельств, которые касаются меня одного.
Шарко промолчал. Когда друзья вышли за двери клиники, их обдало волной горячего воздуха. Комиссар, сунув руки в карманы льняных брюк, обернулся и посмотрел на длинное здание из белого камня, на купол, сверкающий под безжалостным солнцем. Здание, которое в последние годы стало для него вторым после рабочего кабинета родным домом.
— Знаешь, я побаиваюсь возвращаться к работе. Так уже все это далеко…
— Ничего-ничего, ты быстро восстановишься.
Шарко помолчал еще немножко, казалось взвешивая все за и против, и пожал плечами:
— Ладно, хрен с ним! Я настолько прилип к креслу задницей, что она уже сама принимает форму кресла. Скажи им, что буду на месте ближе к вечеру.
4
Когда врач из скорой, который занимался в клинике Салангро Людовиком Сенешалем, подошел к Люси, она как раз допивала кофе. Эскулап был высоким брюнетом, с тонкими чертами лица и великолепными зубами, в других обстоятельствах она бы наверняка на него запала — ее тип мужчины. На кармашке чересчур свободного для этого стройного красавца халата Люси прочитала: «Доктор Л. Турнель».
— Так что с ним, доктор?
— Никаких ранений, ничего похожего на кровоподтек, стало быть — ничего указывающего на травму. Офтальмологическое исследование не обнаружило ни малейшей патологии. Глазное дно в порядке, глазные яблоки подвижны, фотомоторные рефлексы нормальные, зрачок сокращается как положено. Но при этом Людовик Сенешаль ничего не видит.
— Тогда что же это за странная болезнь?
— Мы проведем более полное обследование, особенно надеемся на МРТ — вдруг покажет опухоль мозга.
— Разве от опухоли слепнут?
— Если она распространяется на зрительную хиазму, то слепнут.
Люси с трудом сглотнула. Людовик стал для нее всего-навсего далеким воспоминанием, но все-таки она разделила с ним семь месяцев жизни.