— Что? — спросила она.

— Подойди сюда, — в мягкости интонаций было что-то опасное.

Она испугалась, хотя он не был рассержен, а спокойно лежал посередине кровати, одетый лишь в белые жокейские шорты, раздражая промежность, которая выпирала, как только он касался ее.

— Ну давай же, иди сюда.

Она подошла ближе. Он потянулся к ней, но она резко отпрянула.

— Я хочу... Иди сюда, черт возьми! Тебе не будет больно.

Он попытался дотянуться до нее, но не смог и нежно промурлыкал:

— Я же не сделаю больно моей сладкой сестричке.

Она не понимала его. Он перестал трогать себя и только смотрел на нее, поэтому она пожала плечами, подошла и встала перед кроватью. Он не делал резких движений, лишь слегка дотронулся до ее голой ноги, похлопал по ней и произнес:

— Я хочу показать тебе, что у меня есть, — но не шевелился.

— Что?

— Это тебе понравится.

— А что это?

— Вначале попроси: милый, пожалуйста, покажи мне!

— Милый, пожалуйста, покажи мне.

— Милый, я хочу пососать твоего любимчика, которого ты мне покажешь.

— Нет.

— Давай-давай. Скажи так, и я покажу тебе. Ну: милый, пожалуйста, я хочу пососать твоего любимчика.

— Нет, — замотала она головой и заплакала, вдруг остро почувствовав себя неуклюжей, некрасивой и плохо одетой. Ее комплекс неполноценности рос вместе с ней из-за ужасной одежды, которую ей приходилось носить, домашней стрижки с кошмарной неровной челкой и постоянных насмешек в школе. Все девочки носили белые носки, но почему-то именно у нее они были вечно перевернутыми, неопрятными. И все это было предметом постоянных издевательств ее соучениц. Она держалась неловко, была неказиста и слишком хорошо понимала это.

— Так говори, я жду. Не мне же за тебя говорить. Ну, быстрее! Милый, пожалуйста, я хочу пососать твоего любимчика. — Он произнес эти слова мягким, завлекающим шепотом, и она сдалась, повторив без выражения: