Две минуты одиннадцатого. Все плохо, все не то — и платье, и лицо, и квартира. Снова подогрела кофе и присела у окна. А что еще делать? В последнюю минуту все равно ничего не поправишь.
Смирившись, успокоившись, она попыталась представить себе Джейми, его лицо, голос и… не смогла. «Так всегда бывает, когда любишь», — решила она и предалась мыслям о том, что ждет их не сегодня, не завтра, а позже; как славно заживут они в домике за городом, она бросит работу, он будет писать; всю неделю они мечтали об этом. «Я когда-то отлично готовила, — говорила она Джейми. — Вот погоди, такими цыплятами тебя угощу, пальчики оближешь. А еще безе и голландским соусом», — добавила она тогда с нежностью в голосе: пусть ему запомнятся эти слова.
Половина одиннадцатого. Она встала и подошла к телефону. Набрала номер и услышала металлический женский голос: «Десять часов двадцать девять минут». Машинально перевела стрелку на минуту назад, а в памяти всплыл собственный голос — провожая Джейми ночью, она говорила: «Так, значит, в десять. Буду ждать. Неужели это все наяву?» А он шел по коридору и смеялся.
К одиннадцати она зашила лопнувший шов и убрала шкатулку с нитками на место, в шкаф. Переоделась в ситцевое платье и опять села у окна с очередной чашкой кофе. Напрасно так спешила, собралась кое-как, впрочем, теперь уже ничего не поправишь, разве что приняться за все сначала, а ведь он вот-вот придет. Еды в доме нет, если не считать ветчины, десятка яиц, хлеба и масла, упакованных и нетронутых; она припасла их на завтрашнее утро, первое утро супружеской жизни, Не сбегать ли вниз, в закусочную? А на двери оставить записку. Нет, лучше еще немного подождать.