— Соседи вызвали... Идите посмотрите, что он вытворяет!

Вслед за ней мы прошли в гостиную и остановились на пороге. Головаха бил посуду. Это был тощий жилистый мужчина под пятьдесят, всю одежду которого составляли в настоящий момент сильно несвежие сатиновые трусы. Его длинные седеющие волосы были распатланы, и при виде этой нечесаной шевелюры мне сразу стало ясно, что именно она мелькнула тогда в заднем окне «шестерки». Волна удушливой ненависти захлестнула меня. Сжав зубы, я сделал шаг вперед, но вовремя вспомнил про обещание не бузить и остановился. А Евгений Семенович между тем, не обратив на нас особого внимания, подскочил к серванту, выгреб оттуда новую порцию тарелок, перенес их на середину комнаты, где уже валялась груда осколков, высоко поднял над головой и отпустил, приговаривая:

— Она со мной разводится, да? Имущество делит, да?

— Уймись, Евгений, — скорбно сказала жена. — Люди пришли.

Головаха на одной пятке повернулся к нам, я увидел багровую оскаленную физиономию, налитые кровью глаза без зрачков и понял, что он пьян в лоскут. И снова ненависть окатила меня до помутнения в голове.

— Лю-юди? — переспросил он угрожающе. — Какие-такие люди? Зачем пришли? — И вдруг догадался, и эта догадка перекосила его и без того искаженное лицо вурдалака: — Мебель выносить?

С этим криком он бросился к серванту, нечеловеческим рывком опрокинул его на пол вместе с остатками посуды, двумя прыжками выскочил в коридор, вернулся оттуда с ножовкой и принялся яростно кромсать ею поверженную мебель, на выдохе выплевывая:

— Все... делить! Все... пополам!

— Делирий, — покачав головой, поставил диагноз Аржанцев. — Да здесь не милиция, здесь доктор нужен.

— Женечка, остановись, Женечка, умоляю! — рыдала теперь в голос женщина.

Аржанцев обреченно вздохнул, шагнул вперед и схватил Головаху за руку с пилой. А когда тот вскинул на него свои злобные зенки, сказал добродушно: