– Поэтому, товарищ фельдмаршал, – продолжал младший офицер, – я решил провести расследование. Я обнаружил, что животные умирали в страшных мучениях, будто поджаренные в собственной шкуре. Обнаружил, что люди, обслуживавшие ракеты, внезапно заболели. Теперь они замечают, что и у них кожа почернела и облупилась. Сломалось все оборудование. Все и сразу. Когда мой начальник отказался об этом докладывать, я нарушил субординацию и, рискуя своим положением, а, возможно, и жизнью, сообщил о своих наблюдениях. Это не просто авария.

Земятин даже не кивнул. Казалось, что он вообще не слушает. Но вопросы, которые он задавал время от времени, указывали на то, что он не упустил ни одной детали.

– Пошли. Надо встретиться с вашим начальником, – наконец сказал он.

Два генерала КГБ помогли ему сесть в ЗИЛ, и все отправились в помещение карцера.

Командир сидел на стуле в камере и, судя по мрачно склоненной голове, размышлял о вероятности провести остаток жизни в сибирских лагерях или оказаться расстрелянным. Когда вошел Земятин, он даже не поднял головы. Но увидев за стариком людей в темно-зеленой форме КГБ, плюхнулся на колени.

– Прошу вас, прошу вас. Я обо всех доложу. Все, что угодно сделаю. Только не расстрел!

– Вы опозорили все ракетные войска, – сказал младший офицер. – Вас давно следовало убрать. – И, повернувшись к Земятину, добавил: – Это дерьмо не достойно защищать нашу Родину.

– Я не виноват! Я не виноват! Я хороший офицер! – рыдал прежний командир.

И еще целый час он говорил полуправду, пытался обелить себя. Все это было так жалко и низко, что даже офицерам КГБ было за него стыдно.

Когда он наконец замолчал, фельдмаршал Земятин ткнул в него пальцем и сказал: