– Он останется командиром.

А потом повернулся к пораженному младшему офицеру.

– А его расстрелять. Немедленно!

– Но командир оказался предателем и трусом, – не выдержал один из генералов, который давно знал Земятина.

– И тебя расстрелять. Сейчас же! – ответил Земятин, глядя на своего давнего соратника. А потом обратился к охране: – Мне что, самому это делать?

В камере загрохотали выстрелы, кровавые ошметки полетели в разные стороны. Когда стрельба затихла, командиру помогли выбраться из камеры. Рубаха его была в крови, а штаны – в собственных экскрементах.

– Ты не только восстановлен в должности, ты повышен в звании, – сказал ему Земятин. – Будешь докладывать обо всем, что происходит на базе, о любых пустяках мне лично. С базы никого не выпускать. Переписку запретить. Я хочу знать обо всем. О каждой мелочи. И хочу, чтобы каждый занимался своим делом, будто ничего не произошло.

– Надо ли заменить электронику, товарищ фельдмаршал?

– Нет. Это укажет на то, что она пришла в негодность. А все работает отлично. Ясно?

– Так точно. Совершенно ясно!

– Продолжайте рапортовать как обычно. Никаких аварий не было.

– А люди? Некоторые умирают. Те, кто был у ракет, уже умерли...

– Сифилис, – сказал Земятин.

На пути в Москву оставшийся в живых генерал осмелился заговорить с Земятиным, когда тот пил чай с простым сухарем.

– Разрешите спросить, почему вы велели расстрелять преданного солдата, а потом заставили стоять и смотреть, как вы прощаете низкого труса?

– Не разрешаю, – ответил Земятин. – Потому что, если я скажу тебе, ты можешь прошептать это во сне. Я должен был расстрелять генерала, потому что он был нерасторопен.

– Знаю.

– Ты должен набрать людей, которые будут принимать сообщения от этого низкого труса. Он будет сообщать мне о каждой букашке, свалившейся с неба. Но ищем мы только одно. Нас интересует кто-то или что-то, интересующийся тем, что произошло на базе. Ни командир, ни его подчиненные не должны об этом знать. Если это случится, немедленно мне сообщить.