– Я этого не делал, – раздался высокий скрипучий голос.

– Что? – переспросил Римо.

– Ничего, – ответил голос. – Они это сами с собой сделали.

В гостиной, развернувшись к восходящему солнцу, сидел одетый в золотое, отделанное черным, кимоно Чиун, Мастер Синанджу. Ни в чем не виноватый.

– И как же это они сами с собой сделали? – спросил Римо.

На столе он заметил недоеденную чашку с коричневым рисом.

– Грубость всегда себя сама наказывает.

– Папочка, – сказал Римо, – трое были вышвырнуты в открытую шахту лифта с тридцатого этажа. И как же они могли сами такое с собой сделать?

– Грубость может делать такие вещи, – продолжал настаивать Чиун. – Но тебе этого не понять.

Чего Римо не понимал, так это того, что для абсолютного покоя любое вмешательство является актом грубым и жестоким. Как скорпион на листе лилии. Как кинжал в материнской груди. Как лава, заливающая беззащитную деревушку.

Материнской грудью, беззащитной деревушкой и листом лилии был, конечно, Чиун, Мастер Синанджу за завтраком. Скорпионом, кинжалом и лавой были три возбужденных члена Международного Братства Енотов, которые шли по коридору, распевая “Двенадцать дюжин пива об стену”.

Как Чиун и предполагал, Римо опять встал на сторону белых, объясняя их отвратительную грубость тем, что “парни просто немного выпили и орали песни”, то есть делали то, что по его извращенным понятиям не требовало немедленного призыва к порядку.

– Вряд ли они могли сами себя швырнуть в шахту лифта, применив при этом нечеловеческую силу, правда, папочка? И только за то, что они спьяну орали? Послушай, если тебе так хочется покоя, давай отныне держаться подальше от городов.