— Немолод был Петрович, нет. Пятьдесят второй годок шел…

Зацапали его немцы случайно, средь бела дня. Прямо на работе. А потому зацапали, что большой саботаж у них на заводе был. Нашито действовали, значит. С ними, конечно, и Петрович.

Старуха встала, зажгла лампочку над столиком в углу. Осветился массивный альбом. Она достала тряпочку, обмахнула и без того чистую обложку альбома.

— Тут вот и другие подпольщики есть, посмотрите, может, знакомые. Моего тут нет, молодежь все больше.

— А почему?

— Карточки подходящей не нашлось…

На больших, в лист, фотографиях — молодые лица. Школьники. Бывало, полон кинотеатр таких ребят. Воскресенье, дневной сеанс. Шум, свистки, топот. Замусоренный семечной шелухой и конфетными обертками пол. Как будто вчера было. Не верилось, что прошло уже три десятилетия.

— Мой-то скромный был, и такой уж боязливый, — вполголоса рассказывала Варвара Тимофеевна. — Зуб, бывало, заболит — боится к доктору идти, весь перетрясется. Раз даже сама его повела, ей-богу… — Старуха тихонько засмеялась, прикрыла рот ладонью, взглянула посветлевшими глазами. — Петрович-то сел тогда на кресло зубное, а как доктор машину завел да машина эта самая задребезжала, тут мой Петрович-то и убежал. Ей-богу! А я — за ним…

— Так и погиб, в застенке? — тихо спросила Вера.

— Бог избавил. Тогда в темнице-то много народу скопилось, почитай, ползавода взяли. До иных расправа-то и не дошла. А тут наше наступление… Что было! Такой гром пошел. Три дня в подвалах отсиживались. Трясемся, а сами молимся: голубчики, бейте напрочь, чтобы им, окаянным, тошно было… Как ворвались наши, арестованных освободили, тут и Петрович домой пришел…

Она поникла головой, вспоминая.

— Петрович-то как узнал про детей наших, а в те поры и дочки уж не стало, словно заболел весь. Дома оставаться не пожелал, а записался в ополченцы. Оттуда в армию, на передовую. Целый год воевал. Погиб он под Харьковом, там большие бои были…