Пока — очень быстро — у Эдди мелькают эти мысли, он, приподнявшись на все еще не расстеленной кровати, смотрит за окно. Туда, где по его догадке в двух кварталах должно полыхать зарево. Не полыхает. Эдди видит лишь свет фонарей, горящих на Авеню Независимости. И — в слабом отсвете фонарей — приподнявшуюся на цыпочки Танью.

Загадка: что взорвалось? — тут же перестает волновать Эдди. Он заканчивает оборванную несколько секунд назад мысль: ну до чего же ядреная задница! Да и все остальное…

Соскочив с кровати, Эдди устремляется было к окну — но останавливается. На пару мгновений задумывается над дилеммой: подтянуть и застегнуть сползающие брюки — или снять совсем. Он совсем уже склоняется ко второму варианту, когда…

Взрыв — оглушающий, рвущий перепонки.

Дом не дрожит — содрогается, как агонизирующее животное.

Окно влетает внутрь роем сверкающих осколков.

Аквариум — гордость Эдди — рушится на пол. Рыбы пытаются куда-то плыть в иссякающих струях воды. Далеко не уплывают, трепыхаются на полу. Хозяин не обращает на них внимания.

Эдди стоит — одна нога все еще в брючине — и делает судорожные глотательные движения. Эхо взрыва неохотно уходит из ушей. Он чувствует — по лицу что-то стекает. Подносит руку к саднящему лбу — пальцы в липком и красном.

— Что же это… — шепчет он и сам себя не слышит.

«Где Танья?» — приходит запоздалая мысль. В ту же секунду он видит девушку. Она медленно поднимается с пола. Лица нет, вместо него — кровавая маска, жуткое месиво из осколков стекла и вспоротой плоти.

На белой блузке Таньи кровавые пятна, — растут, набухают. Лишь ажурные колготочки на стройных ногах целы и невредимы… Но Эдди на них не смотрит. Он не может оторвать взгляд от того, что совсем недавно, — миллион лет назад, в совершенно другой жизни, — было симпатичным девичьим лицом с лучистыми глазами…