Майкл уставился себе в тарелку. Не повышая голос, он спросил:

– Получается, что Блонди тоже всегда врет?

Кризи снова вздохнул и покачал головой.

– Нет, Блонди не врет никогда. Если ты поговоришь с ней, она тебе посоветует выкинуть эту дурацкую затею из головы.

Майкл съел последний кусок чечевичной лепешки, собрав им остатки восхитительной, острой подливки, и небрежно сказал:

– Кстати, отцом моим был араб. Это он посадил мою мать на иглу и потом заставил торговать собой.

– Это она тебе рассказала?

– Да, и это, и многое другое. – Молодой человек поднял глаза. Во взгляде его горел вызов. – Она каждую неделю приходила на меня посмотреть, каждое воскресенье. Она сидела на каменной стене около сиротского приюта и смотрела, как сначала я шел в церковь, а потом возвращался обратно. – Голос его дрожал от переполнявших душу чувств. – У нее, должно быть, сердце разрывалось от того, что она даже поговорить со мной не могла.

– Она была шлюхой.

Голос Майкла больше не выражал никаких эмоций, и, когда он снова заговорил, возникло ощущение, что звучит туго натянутая струна.

– Блонди тоже была шлюхой, она и сейчас заправляет публичным домом, но ведь это не мешает ей быть твоим близким другом. Ты всегда говоришь о ней с восхищением.

– Блонди совсем другая.

Майкл встал, потянулся и начал убирать со стола.

– Может быть, и так, – сказал он. – Как бы то ни было, завтра я вылетаю в Брюссель, чтобы с ней поговорить. Она в этом деле трется долго, что-то ей наверняка известно. Надеюсь, она сможет направить меня в нужном направлении.

– Скорее она тебе посоветует перестать дурью маяться. Еще она тебе, наверное, скажет, что шлюха шлюхе рознь. И что потаскуха, которая избавляется от собственного ребенка на следующий же день после его рождения, девятнадцать лет спустя не заслуживает ни сострадания, ни внимания своего чада.