Телефонный аппарат также помещался, где ему положено — в самом начале общего коридора, в прихожей, возле выхода на лестницу. Удивительно, но по телефону никто не трепался с подругой, никто не дозванивался в справочное, в кассу или в магазин. На кухне, как обычно, обсуждали рыночную экономику: очень громко, однако мирно, без крови. Только дядя Павел вышел из своей комнаты как раз тогда, когда Александр уже нашел в блокноте нужную страницу.

— Звонишь? — удивился дядя Павел. — А который час, знаешь?

— Подумаешь, — ответил ему Александр, — детское время.

Немножко нервно сказал, не вполне мужским тоном.

— Ну-ну, — ухмыльнулся сосед. — Если очень скучно, заходи ко мне. Я, это… скоро… — и пошлепал в другой конец коридора. В руке он держал сигареты. Пошел курить. На кухне «черный ход» имелся — ну, просто дверь на жуткую крутую лестницу, которая спускается во двор-колодец. Мама рассказывала, что до революции через «черный ход» прислуга ходила, а приличные люди — вот через этот, нормальный. Правда, в некоторых квартирах он не используется, например, у соседей наверху. В самом деле, зачем дяде Юре и Бэле карабкаться по «черной» лестнице, если другая прямо на проспект выходит?

В общем, Александр дождался, пока сосед исчез с горизонта, и набрал номер. Он волновался — естественное чувство интеллигента, загнавшего себя в дурацкую ситуацию. Юный Александр был интеллигентом. А ситуация заключалась в том, что домики садоводческого товарищества никогда не имели, не должны были иметь и не будут иметь телефонов. Барствовать аморально, господа нищие. Но в одном из домиков сидят и беспрерывно целуются Игорь с Жанной, ведь после вечера в институте они собирались поехать на дачу. Нет, скорее всего не сидят, а лежат — так удобнее целоваться. Но не это важно. Важно, что Игорю нужно срочно вернуться в город. И простейший способ, который нашла украшенная очками голова, был таков: позвонить сторожу садоводческого магазина.